Прощальный всполох итальянской науки

Domenica — Сб, 18/10/2008 - 20:26

редактор

Итогом инквизиционного суда над Галилеем стала массовая «утечка умов» из Италии. Однако до наступления интеллектуального вакуума оставалось ещё несколько десятилетий

15 октября этого года исполняется 400 лет со дня рождения знаменитого итальянского ученого Эванджелиста Торричелли (Evangelista Torricell, 1608–1647). Вряд ли его можно причислить к ученикам Галилея — их личное знакомство состоялось всего лишь за три месяца до смерти «учителя», но немного в Италии XVII века было ученых, так спокойно и верно продолживших его дело. Всякому школьнику любой страны известны два главных изобретения Торричелли — ртутный барометр и «торричеллева пустота» в нем.

Конец итальянского интеллектуализма

После того, как римская курия высказалась по поводу космологии, итальянской науке оставалось только одно — сначала затаиться, а потом уйти в небытие. Судьба Галилео Галилея (Galileo Galilei, 1564–1642) оказалось слишком ярким событием в истории Италии — стране не удалось совладать со своим чрезмерно гениальным героем, и ей пришлось согласиться на постепенное интеллектуальное угасание. Инквизиционный суд в Риме, состоявшийся весной 1633 года, не имел под собой сколько-нибудь ясных оснований, сам подсудимый был слишком хорошо знаком большинству своих судей и даже состоял со многими из них в дружеских отношениях. Про папу римского Урбана VIII (Maffeo Barberini, 1568–1623) — гуманиста и естествоиспытателя-дилетанта, члена одной с Галилеем академии — до сих пор иной раз говорят, что они с Галилеем «дружили». Что это была за дружба, судить нам сейчас трудно — слишком велика разница в их положении на социальной лестнице, но как бы то ни было, ещё до избрания будущий папа с большой симпатией относился к идеям придворного математика и философа великого герцога Тосканы. А уже после избрания постарался сделать так, чтобы как можно больше постов при римской курии заняли члены все той же Академии деи Линчеи (Accademia dei Lincei). Так что вполне логично выглядят предположения некоторых историков, что Галилей в конце 1620-х годов вполне серьезно обдумывал новый карьерный ход — перемещение из Флоренции в Рим, дабы обосноваться там в качестве ватиканского придворного философа.

И все же Галилей оказался в тюрьме. Пусть в тюрьму была переоборудована его собственная вилла в Арчетри (Arcetri), где ему были созданы все условия для нормальной научной работы, а сам он номинально сохранил свое положение при дворе. Всем стало понятно: уж раз с самим Галилеем поступили ТАК, то нам-то и надеяться не на что. Среди испугавшихся были даже люди весьма далекие от Италии: надолго притих Декарт (Rene Descartes, 1596–1650), «предоставил заботам пыли и пауков», по его собственному выражению, рукопись своей книги Гассенди (Pierre Gassendi, 1592–1655). В самой Италии всем стало понятно: для успешных занятий исследовательской работой страну надо покинуть и переместиться куда-нибудь посевернее.

И все же это затухание проходило не сразу. Оно растянулось на несколько десятилетий. И конец XVII века увидел несколько ярких талантливых ученых, сделавших важные открытия и получивших всемирное признание. Подавляющее большинство из них были так или иначе связаны с Галилеем. Это можно сказать и о Торричелли — его нередко даже называют последним учеником, хотя такое определение вряд ли в данном случае уместно. Их личное знакомство состоялось в 1641 году, за несколько месяцев до смерти Галилея, когда он уже фактически отошел от своих исследований и занимался преимущественно приведением в порядок своих бумаг. Те, кому более подходило определение «учеников», переписывали и раскладывали скопированные рукописи по годам и темам, а руководил всей этой работой Винченцо Вивиани (Vincenzo Viviani, 1622–1703). Он же и воспользовался потом её плодами — когда ему было разрешено заняться переизданием трудов учителя.

Вивиани было понятно, что нет лучшей кандидатуры на освобождающуюся позицию придворного математика и философа. Укрепившись при дворе, Торричелли сможет принести пользу и правому делу — изучению «языка математики», на котором написана «книга природы», — и правильным людям. И в общем-то Вивиани не ошибался.